— Я — русский, убегом убег сейчас из цитадели да царю вот свеженького гостинца с собой прихватил.
Из траншеи послышался смех.
— Что же он, вольною волей пошел за тобою?
— Таращилась нитка, да игла за собой потянула.
— Шут полосатый! А аммуниция-то на тебе зачем шведская?
— Затем, что иначе не выбраться бы оттоле. Одначе оба мы сейчас маленько искупались, цыганский пот прошиб: дайте, кормильцы, обогреться, обсушиться!
— Пустить их к нам, что ли, братцы? — совещались те в траншее. — Аль за начальством послать?
— Сбегай-ка кто за генералом. А ты, милый, потерпи да расскажи-ка нам, каково-то жилось тебе у них в цитадели?
— Каково живется в арестантских шелках-бархатах, на арестантских калачах? Удрал бы без оглядки хоть к черту на рога. Как вылез я оттоле на свет Божий, так чаял, что очи у меня от яркого света лопнут, что свежим воздухом задохнусь, захлебнусь…
— Генерал! — пронеслось тут по траншее, и в конце ее, действительно, показалась сухая, высокая фигура шефа царских саперов, инженер-генерала Ламберта.