— Фенрик Ливен — там, у вас?..
— А вы, мадемуазель, принимаете участие в судьбе бедного фенрика? К сожалению, могу сообщить вам об нем только самую грустную весть…
Фрёкен Хильда расширенными от испуга глазами уставилась в лицо барабанщика.
— Что вы с ним сделали? Говорите!
— Мы-то ничего, но ядром с ваших здешних бастионов ему, изволите видеть, раздробило руку…
Барышня ахнула, и розы на щеках ее уступили место бледности лилий.
— И руку ему отняли? — досказала она шепотом, как бы страшась своих собственных слов.
— Это бы еще ничего, но он сам потом оторвал бинт и — истек кровью.
Лукашка тотчас уже раскаялся в том, что ляпнул так сплеча. Из-под ресниц фрёкен Хильды брызнули следы, и она неудержимо разрыдалась. Не зная, чем ее успокоить, калмык стоял перед нею неподвижно, как виноватый. Из взрослой барышни она обратилась в прежнюю девочку, которая совсем отдалась своему горю и плакала безутешно, навзрыд. Лукашке наконец стало невмочь слышать, и он решился пойти позвать кого-нибудь. Но когда он тронулся с места, фрёкен Хильда пришла разом в себя и быстро повернулась к двери.
— Одно слово еще, мадемуазель! — остановил он ее, а когда она, сдерживая всхлипы, в пол-оборота к нему обернулась, он настоятельно продолжал: — Убедите, Бога ради, вашего батюшку — не проливать даром крови своих людей. Царь наш Петр великодушен, но при упорстве неприятеля не дает пардону.