— О! Весьма, существенные, — с важностью отвечал Жуковский. — Когда он присутствует в заседании, то место его — рядом с председателем; когда же отсутствует, то — в сердцах друзей; вещий глас его в «Арзамасе» имеет силу трубы и приятность флейты; подпись его на протоколах отмечается приличною званию размашкою, и прочее, и прочее.
— Мне, право, немного жаль дяди. Неужели он так и не заметил, что вы над ним подтрунивали?
— Да ведь, голубчик, все от чистого сердца, а у него оно еще добрее.
— Но в конце концов вам нельзя же будет скрыть от него, что другие члены принимаются без таких дантовских мучений?
— Напротив, все уже шито и крыто. Вяземский уверил его, что он также прошел через те же мытарства.
— Ну, а на будущее время?
— На будущее время их уже не будет: ввиду тех мук, которые испытал Василий Львович при своем искусе и которые он преодолел только благодаря силе своего духа, — все гуси единогласно постановили: впредь новых гусей принимать без искуса, как для них тягостного, а для старых гусей убыточного.
— Гусей? — переспросил Пушкин.
— Ну да, арзамасских гусей, то есть членов. Так мы выбрали уже нашими почетными гусями Нелединского, Дмитриева, Карамзина…
— Даже Карамзина?