Гладко выбритое лицо с чувственными, по-гурмански шевелящимися губами, с которых, вполне соответствуя выражению лица, слетают чаще всего нежно-льстивые, даже по-женски тонкие, по-сибаритски мягкие звуки. Он играет с оттенками в интонациях слов, так сказать, холодно, не меняя выражения лица, с усталым разочарованным взглядом измученного рутиной комедианта, но если изредка улыбка и оживит эту маску, на ней замирает привычная гримаса любителя наслаждений. Он смотрит на привлекательную женщину, с которой он завязывает знакомство на скамейке в парке, так же, как искушенный пьяница смотрит на бокал доброго вина, и твердый отказ, который он услышит от нее, вызывает на его лице смешное выражение человека, у которого неожиданно сорвалось запланированное и уже заранее прочувствованное удовольствие. Таков и есть настоящий Аверченко, принесенный волной русской эмиграции пред наши очи и полностью отвечающий представлению, которое мы составили по его слегка импровизированной юмористической продукции, попавшей в нам задолго до войны, -- представлению о веселом собеседнике, использующем весьма расчетливо все слабые стороны своей публики.
Но все же при создании его образа мы кое о чем забыли. На носу его сидит старомодное пенсне, которое уже давным-давно не носят и которое у конферансье из кабаре сегодня может быть лишь намеренным анахронизмом. Такое пенсне носил когда-то достопамятный А.П. Чехов, и кажется, что так Аверченко кокетничает с образом своего великого предшественника. Это пенсне в черной костяной оправе могло быть единственным, что объединяет Аверченко и Чехова. Но Аверченко, похоже, унаследовал и чеховские стекла для наблюдений за человеческими смешными чертами и слабостями, но сквозь них смотрят отнюдь не те серьезные, задумчивые глаза, которые мы знаем по портретам Чехова, под ними внизу, под прямым, благородной формы носом не смыкаются плотно те нежные, будто бы всеми произнесенными одухотворенными словами отшлифованные губы патриарха современной русской литературы... В этом-то и заключается вся огромная разница!
Аверченко в Сословном театре представил нам себя как рассказчика анекдотических мелочей, а также как актера в инсценировках юмористических эскизов, которые показал вместе с несколькими другими актерами. После гастрольных представлений Московского Художественного театра и московской Студии этот вечер в духе кабаре может стать аналогией в сравнении, каким является сам Аверченко по отношению к Чехову. Для актеров игра не представляла особых трудностей, поскольку инсценированные эскизы развивались почти монологически. Из программы заслуживает особого внимания забавная идея "Самоубийцы", где для излечения самоубийцы его приятель начинает зариться на его имущество, будто бы тот уже умер, и приводит его при помощи данной методы к отчаянному решению не лишать себя жизни, и легкая сценка "Старика", где хозяин и слуга меняются ролями пьяного, требующего деликатного обхождения. В целом оказалось, что юморески Аверченко лучше читать, чем слушать, даже если на сцене выступает сам автор. К слову, даже к случаю сочиненный "Мученик", где Аверченко говорил по-чешски, был бы совсем не смешным.
ВЕЧЕР АВЕРЧЕНКО
(В Сословном театре 26 сентября 1922 г.)
Аркадий Аверченко организовал в Сословном театре вечер своих коротких драматическх сценок и этюдов, в качестве введения к которому или рекламы написал в "Prager Presse" короткое юмористическое эссе о чехе. Очень характерное для него. Там идет речь о том, как он хотел вывести из равновесия миролюбивого приятеля чеха и как пытался рассердить его, несколько раз опорочив. Ничего не хотелось Аверченко столь сильно, как того, чтобы чех в ответ вспылил, а он бы мог спокойно реагировать на вспышки его гнева. Действительно, все юмористические сценки и этюды, попавшие в программу Аверченко в Сословном театре имеют эту типичную черту: против возбужденного, возмущенного, выведенного из равновесия человека выступает другой -- невозмутимо спокойный -- и унимает его или берет над ним верх безопасностью своего самообладания.
...Спокойствие аверченковских людей имеет разный характер и природу; иногда это спокойствие взрослой умудренности, которая научилась прощать чужие ошибки и слабости, иногда -- спокойствие душевной надменности, горделиво взирающей на разгоряченную болтовню; временами -- спокойствие неразумной самоуверенности, чересчур полагающейся на собственный ум; спокойствие внутреннего равнодушия, которому ни до кого и ни до чего нет дела; спокойствие развлекающегося наблюдателя, который человеческое возмущение и раздражение воспринимает как увлекательное театральное представление. Но всегда в этом спокойствии есть абсолютная уверенность в том, что возмущение утихнет, что возбуждение и вспыльчивость -- это нечто мимолетное, суетное, неразумное, а если бы мы углубились в психологию произведений Аверченко, то нашли бы в лучших из лучших его рассказов уверенность во всепобеждающей жизни, которая сама по себе сглаживает заблуждения, грехи и обиды. Этой уверенности предшествовало глубокое изучение человеческой натуры во всех ее проявлениях, изучение выпестованной столькими десятилетиями русской литературы; но все же Аверченко не должен слишком долго задерживаться у своих людей, потому что они уже все давно вдоль и поперек изучены. Однако в "Мученике" Аверченко приписал чеху спокойствие, которое невозможно нарушить заманиванием соблазнительной прелестницы, перенес на него всю лучшую суть своей юмористической трактовки. Он вложил в чеха часть собственного личного идеала.
Его драматические сценки, взятые из обычной ежедневной жизни, не требуют участия особенно выдающихся актеров, а всяких там жоржиков, парковых франтов и "мучеников" вполне может играть и сам Аверченко -- стройный, мужественный, статный, красивый, немного похожий на нашего Эдуарда Басса, только более холодный и серьезный, менее подвижный, скорее, со скрытой веселостью. Из помощников Аверченко стоит упомянуть г. Владимирова, который играет отчаявшегося Билевича, г. Бичурина, как он проводит роль взъерошенного Берегова с его купеческой оценкой окружающего мира, г. Искольдова в роли сухого, черствого Перепелицына, г. Минина -- ярко представляющего старого чванливого Макосова. Из дам действительно выделяется брюнетка г-жа Раич -- нежным образом суетливой, мятежной писательской жены, в ней, как внутренний прибой, до издевательского изображения поднимается удовлетворение, и в быстрых колебаниях расходится в двойном потоке: по отношению к мужу и по отношению к воображаемому любовнику.
В целом вечер был не особенно блестящий, но освежающий и поучительный.