На конюшню?.. Что только этотъ человѣкъ можетъ выкинуть! Гдѣ его тамъ найти, кучеръ?
А у васъ лошади не кусаются? То-то. Гдѣ же твой баринъ? Его здѣсь нѣтъ. Въ стойлахъ погляди! Нѣтъ? А тутъ? За мѣшками? Нѣтъ?
Наверху у васъ что? Сѣновалъ? А гдѣ же лѣстница? Ну, конечно, онъ тамъ, наверху... Вонъ и конецъ лѣстницы торчитъ. Съ собой втащилъ. Принеси другую!
-- Антоша! Ты здѣсь? Ишь ты, шельмецъ... Забрался и молчитъ. Гдѣ ты тутъ? Ишь ты, какъ въ сѣно зарылся...
Опять плачетъ! Что съ нимъ такое? Ну, успокойся, Антонадзе! Неужели тебя исторія съ дочками Булкина такъ разстроила? Ишь, заливается! Что это въ самомъ дѣлѣ, у тебя за сумеречное настроеніе?.. Пойдемъ отсюда, милый... Тутъ не хорошо, сыро, холодно... Я тебя уложу дома въ постель, попою чѣмъ-нибудь, посижу около тебя. Ну, пойдемъ! Эй, Никита. Принимай снизу барина... Лови -- бросаю! Гопъ!
II. Пѣвецъ сумерекъ.
(Воспоминанія друга покойнаго -- Егудіила Деревянкина).
Десять лѣтъ...
Десять лѣтъ прошло со дня смерти пѣвца сумерекъ, a онъ будто сейчасъ живой стоитъ передъ нами. Съ покойнымъ писателемъ я былъ хорошо знакомъ. Правда, таланты у насъ были разнаго характера: я -- весь въ солнцѣ, въ красивой яркой жизни, Чеховъ -- умѣренный, блѣдный, весь въ блеклыхъ полутонахъ...
Эта антитеза запечатлѣна даже самимъ Чеховымъ въ надписи къ его портрету, подаренному мнѣ въ одну изъ нашихъ долгихъ бесѣдъ съ покойникомъ. Вотъ эта надпись: