-- Ульянъ! Степанъ! Дорофей! возьмите Григорія -- онъ пьянъ.
-- Сдурѣли вы, что ли, матушка, -- наставительно сказалъ старый съ сѣдыми бакенами дворецкій Ульянъ, входя въ гостиную. -- Кричитъ тутъ, сама не знаетъ, чего. Нечего тутъ болтаться, вишь, человѣкъ работаетъ! Ступай себѣ въ будуваръ, пока не попало.
Внѣ себя отъ гнѣва, сверкая глазами, влетѣла графиня въ кабинетъ графа, писавшаго какія-то письма.
-- Это еще что такое?! -- взревѣлъ графъ, бросая въ жену тяжелымъ прессъ-папье. -- Вонъ отсюда!! Всякія тутъ еще будутъ ходить. Пошла, пошла, вѣдьма кіевская!
И когда жена, рыдая, убѣжала, графъ съ мучительнымъ вздохомъ снова обратился къ письмамъ...
Онъ писалъ:
"Уважаемая баронесса! Къ сожалѣнію, долженъ сказать вамъ, что двери нашего дома для васъ закрыты. Послѣ всего происшедшаго (не буду о семъ распространяться) ваше появленіе на нашихъ вечерахъ было бы оскорбленіемъ нашего дома. Графъ Бырдинъ".
"Княгиня! Надѣюсь, вы сами поймете, что вамъ бывать у насъ неудобно. Почему? Не буду объяснять чтобы еще больше не обидѣть васъ. Такъ-то-съ! Графъ Бырдинъ".
-- Хорошія онѣ обѣ, -- печально прошепталъ графъ. -- Обѣ хорошія -- и баронесса, и княгиня. -- Но что же дѣлать, если въ нихъ пудовъ по пяти слишкомъ.
А графиня таяла, какъ свѣча. Даже самъ графъ Бырдинъ сталъ поглядывать на нее одобрительно и однажды даже похлопалъ по костлявому плечу. Скелетикъ мой, -- нѣжно прошепталъ онъ.