По мѣрѣ приближенія къ знаменитому мѣсту съ залѣзаніемъ подъ кровать, лица всѣхъ дѣлались напряженнѣе и напряженнѣе, глаза сверлили другъ друга съ самымъ тревожнымъ видомъ, нѣкоторыхъ охватила даже страшная нервная дрожь... А когда блѣдный Панасюкъ бросилъ въ толпу свистящимъ тономъ свое потрясающее:
" Входить хозяинъ, a въ рукѣ у него двустволка"... -- грянулъ такой взрывъ неожиданнаго хохота, что дымный воздухъ заколебался, какъ студень, a одна электрическая лампочка мигнула, смертельно испуганная, и погасла. Панасюкъ вскочилъ и рванулся къ дверямъ...
Десятки рукъ протянулись къ нему; удержали; вернули; стояли всѣ на колѣняхъ и униженно ползая во прахѣ, молили Панасюка начать свою поэму еще одинъ разъ: "самый послѣдній разокъ; больше не будемъ даже и просить"...
-- Господа! -- кричалъ Передрягинъ. -- Дѣти мы, что ли, или идіоты какіе нибудь? Неужели мы на десять минутъ не можемъ быть серьезными? Вѣдь это даже смѣшно. Какъ дикари какіе-то!! Всѣ мы смертельно хотимъ дослушать эту удивительную исторію -- и что же? Дальше 12-й строки не можемъ двинуться.
-- Если бы ему перевалить только черезъ хозяина съ двустволкой, -- соболезнующе сказалъ кто-то, -- дальше бы уже пошло какъ по маслу.
VIII.
Долго уговаривали Панасюка; долго ломался Панасюкъ. Наконецъ, началъ съ торжественной клятвой, что "это въ самый, самый послѣдній разъ":
Какъ я женился.
Я, не будучи поэтомъ,
Разскажу...