Тиканье будильника было ему ответом.
Старик ударил себя по коленке и энергично сказал:
-- Я ведь знаю, за что ты сердишься и презираешь своего добряка дядю... За историю с Анфисой! Да? Угадал ведь? Мне только интересно -- откуда ты узнал? А людишки что передадут, то и переврут. А по-моему, все это не так уж и страшно... Ну, зашел я ночью в ее комнату, ну, хотел ее поцеловать -- эка важность. Простая горняшечка. Да, ведь, и не обидел бы я ее, в случае чего. Мы-то старые люди щедрее вас молодых... Что в ней, в сущности, особенного? А я ей обещал подарить костяную коробочку для булавок и десять целковых наличными... Что? Ты, кажется, что-то ворчишь? Нет? Хоть бы ты словечко мне сказал, дерево ты бесчувственное!
Старик снова потыкал пальцем землю в цветочном горшке и вздохнул.
-- Ты б поливал чаще. Сухо... Гм... Значит, ты, я вижу, не за Анфису сердишься, а за что-то другое... Очень я подозреваю, что к тебе в последнее время завертывал проклятый Егорка. Когда выгонял его -- чувствовало мое сердце, что побежит он к тебе жаловаться. Эх, ты! Вместо того, чтобы дуться -- ты бы лучше постиг душу своего дяденьки. Легко мне это было? Легко, когда Анфиска прямо в глаза мне заявляет, что я для нее ничто, а письмоводитель мой Егорка для нее все! Должен был я выгнать Егорку или нет? По-моему, -- должен.
Старик поджал печально губы и потом, озаренный какой-то мыслью, внезапно вскрикнул:
-- Эге! Да ты не потому ли так освирепел на меня, что у Егорки в сундучке мои золотые часы нашли? Так, ведь я ж его под суд не отдавал. Только предлог выискал, чтобы выгнать эту гадину. Иначе, сам посуди, за что? Не могу же я ему сказать -- хе-хе, -- что сам не прочь приволокнуться за Анфиской. Еще бы ты мог негодовать не меня, если бы я взломал Егоркин сундук, да и сунул туда часы. А, ведь, сундучок-то его был открыт... Я даже замка не портил... Ну, что же ваше королевское величество? Смените свой гнев на милость?
-- Тик-так, тик-так, -- ответили часы.
-- А за Егорку будь спокоен -- я его облагодетельствую. Я ему местечко тут нашел у приятеля в страховой конторе. Правда, вакансии у него нет, да я, брат, тут целый планчик соорудил... У этого приятеля служит девица в машинистках -- рожа, ни на какую постройку негодная. На какую же штуку я пускаюсь? Иду я, братец ты мой, к приятелю этому и рассказываю, будто бы его машинистка в одном обществе говорила, что его контора мошеннические полисы выдает. Озверел он, как черкес. Я, говорит, ее без объяснения причин в двадцать четыре часа уволю. Ладно, думаю, вот оно и хорошо: от Егорки я избавлюсь и место ему нахожу, чтобы он у меня вдруг да опекунского отчета не потребовал. Ты, ведь, знаешь, я его опекун.
Племянник молчал, будто воды в рот набрал.