-- Да, брат, опекун. Ты, впрочем, может быть, на то и сердишься, что я его денежки пустил по широкой дорожке? Какая собака могла это принести тебе на хвосте? До этого, брат, никому дела нет пока, потому что Егорка еще несовершеннолетний...
Вдруг старик беспокойно завозился в кресле, поглядывая на молчаливую фигуру злобно настроенного племянника.
-- Послушай! Ты, может быть, оттого и злишься, что узнал историю с Егоркиной метрикой?.. Миленький мой! Да кто теряет, -- тем более, Егорка -- оттого, что он двадцатичетырехлетний балбес по документам числится восемнадцатилетним. Экая важность! Да когда у меня будут деньги, я снова переделаю его метрику и паспорт и заткну ему глотку деньгами!
Старик скривил губы в плаксивую гримасу:
-- Ах, как это все мне грустно! Уж вот, я тебе скажу так: если и грешить и делать неверные шаги, так для чего-нибудь, во имя каких-нибудь таких вещей... Ну, для детей, что ли, жены... А, ведь, от бедности и жену свою в гроб вогнал. Помнишь тетю Катю? Ты еще ее любимцем был. Гм... Не пронюхал ли ты, мой милый, старинную историю с ее родильной горячкой? Я тогда этой проклятой акушерке заткнул глотку красненькой, чтобы молчала, а она, гляди, и разболтала. Ну, положим, я и не знал, что в это время бабье бою не переносит -- легонечко потрепал ее, а она и того... "Иде же, как говорится, несть ни печали, ни всякого другого". Охо-хо...
Старик встал и долго ходил по комнате, поглядывая на племянника, похлопывая рукой по обоям и насвистывая беззубым ртом какой-то марш.
-- Черт тебя знает... Не пойму я. Не приходил ли к тебе случайно мальчишка, лет этак шестнадцати и не рассказывал ли он тебе душераздирательной истории о гнусном отце, который в младенчестве оставил его, малютку в багажном отделении на станции Раздельной? Так я тебя обрадую: наполовину врет! Да-с... Я давно боялся, что этот пронырливый мальчишка выплывет, ибо он и тогда еще -- двухлетним щенком -- отличался самыми продувными свойствами. Врет он потому, что я не бросил его, а просто потерял. Потом спохватился, да где там! Поезд уже верст восемьсот отошел. Туда-сюда -- ничего подобного. Вот, брат, как... Это уж верно, как по писаному...
Старина нерешительно кашлянул.
-- Ну, что ж... Ты и сейчас не протянешь дядьке, своему старому дяденьке, руки примирения, как говорится в романах с политипажами [Политипаж -- отпечаток гравюры на дереве в тексте книги (от греч. поли -- много и типос -- отпечаток).] в тексте. Хе-хе! Ну, племяш, будет. Это даже невежливо... Я тебе все, как на ладони, а ты, как рыба: ни адью, ни бонжур. Ну, вставай, что ли!!
Старик схватил племянника за плечо и в удивлении отскочил в сторону, потому что плечо в его руках смялось, как тряпка. Он взял племянника за рукав, но и в рукаве ничего не было. Он поднял лежавшее на диване пальто -- под пальто никого не было. Диван был пуст и комната была пуста.