В этот день не успели закрыть "Электрическое усердие", как ко мне ворвался Шаша и, сверкая глазами, светясь от восторга, как свечка, сообщил, что уже видели Мотьку едущим с вокзала и что на голове у него настоящий цилиндр!..
- Такой, говорят, франт, - горделиво закончил Шаша, - такой франт, что пусти - вырвусь.
Эта неопределенная характеристика франтовства разожгла меня так, что я бросил лавку на приказчика, схватил фуражку - и мы помчались к дому блестящего друга нашего.
Мать его встретила нас несколько важно, даже с примесью надменности, но мы впопыхах не заметили этого и, тяжело дыша, первым долгом потребовали Мотю...
Ответ был самый аристократический:
- Мотя не принимает.
- Как не принимает? - удивились мы. - Чего не принимает?
- Вас принять не может. Он сейчас очень устал. Он сообщит вам, когда сможет принять.
Всякой шикарности, всякой респектабельности должны быть границы. Это уже переходило даже те широчайшие границы, которые мы себе начертили.
- Может быть, он нездоров?.. - попытался смягчить удар деликатный Шаша.