-- Ну! -- обиженно усмехнулась она с непередаваемой, неподражаемой одесской интонацией, придав этому слову из двух букв выражение целой длинной фразы, смысл которой должен был значить:
-- Неужели ты сомневался, что я была в Одессе, и что я, вместе со всеми, пережила все тягчайшие ужасы большевизма, и что я с честью вышла из положения, заслужив титул героини и ореол мученицы!..
Да... многое может вложить настоящий одессит в слово из двух букв.
-- Что ж... тяжело вам было там?
-- Мне? Если бы я начала рассказывать обо всех моих страда... Передайте мне эти тянучки... merci! Страданиях, то в целую книгу не упишешь.
Она положила себе на голову белую ручку с отполированными ноготками и задумалась.
-- Ах!.. Эти обыски, эти аресты...
-- У вас был обыск?!
-- Не один, а три. Положим не у меня, а у моих соседей, но все равно -- тревожили и меня. Товарищ председателя чрезвычайки заходит вдруг ко мне и просит бумаги и чернил, -- они там в соседней квартире что-то писали... Ну, что было делать -- дала! Ведь мы тогда все были совершенно бессильны.
А он смотрит на меня и вдруг говорит... благодарю вас, мне не хочется этого кекса... и говорит: "А я вас знаю, вы очень хорошо поете!".