Казанцев. Не понимаю -- что тут особенного? Мне это напоминает полицейский протокол. В чем собственно дело? Ясно, что осенью солнце реже показывается, чем, например, в июне... "короче становился день"... А что ж ему, на осень глядя, длиннее делаться, что ли? И что сень лесов в это время теряет листву -- тоже совершенно нормально, тоже не Америка открыта. Поэт говорит, что осенью на нивах шум работ умолк -- еще бы! Хотел бы я посмотреть на того мужика, который в октябре вылез бы на поле с косой, и ну ею по голой земле елозить. А что волк вышел со своей дражайшей половиной на дорогу -- так психология простая: голоден -- сам же поэт это говорит -- вот и вылез, каналья. Да и гуси тоже... Я понимаю, было бы удивительно, если бы гусей крикливый караван тянулся не к югу, а к северу, на зиму глядя... Это было бы, по крайней мере, удивительное зрелище каравана сумасшедших гусей, спутавших север с югом!.. (Смеется.)
Зоя. Какой позор! Какое извращение вкуса! А еще сами писатель...
Казанцев. И, представьте, к общему удивлению, недурной. Я и сам не думал. Помните, говорил вам о пьесе, которую пишу...
Зоя (с интересом). Ну? Ну? Ну?
Казанцев. Совершенно неожиданный успех... Да какой! После Москвы -- вся провинция с руками рвет. В газетах шум, треск, и как это ни печально, а благодаря рыночному успеху пьесы -- и рассказы мои в книжках и просто так: в журналах -- читаются нарасхват!.. Критика неожиданно стала петь дифирамбы... Так что на вашего землячка опрокинулся буквальный золотой дождь!
Зоя. Вы знаете... (жмет ему руку.) Я очень, очень радуюсь за вас. Помните, я в вас и тогда верила.
Казанцев. Спасибо, ненаглядная. А теперь скажите и вы мне -- что вас гнетет, отчего у вас был такой убитый вид, когда я вошел.
Зоя. Это ничего. Просто глупые мелочи. Я уже и забыла...
Казанцев. Ну, да все-таки скажите.
Зоя. Я лишилась серег и брошки -- это память мамы.