Я бы сказал, что в это время радостно гудели и заливались радостные пасхальные колокола. Это было бы чистейшей правдой, но дело в том, что я, по справедливому замечанию одного критика, всегда стараюсь избегать тривиальных образов и выражений.
Проснулся я уже вечером, когда свеча, забытая мною, сгорела наполовину, а за стеной часы отчетливо пробили 10 раз.
Мне захотелось промочить пересохшее горло, и я позвонил.
К моему удивлению, вместо горничной, вошла бонна и, опершись о притолоку, принялась созерцать меня своими белыми рыбьими глазами.
Ее молчание привело меня в беспокойство.
-- Я звонил горничной, -- заявил я. -- Почему пришли вы? Разве в доме никого нет?
Она сделала шаг ко мне, упала вдруг на колени и, схватив мою руку, осыпала ее поцелуями.
-- Фрейлен, что вы делаете?!.. Бросьте, оставьте! -- встревожено закричал я. -- Не надо! Что такое, в самом деле?
Дальнейшее поведение фрейлен совсем испугало меня. Она подскочила к стене, сняла картину, изображавшую известный эпизод со Стенькой Разиным и персидской княжной, закрылась картиной и вдруг... лицо ее выглянуло из-за верхнего края рамы... Страшное, неузнаваемое лицо: черная борода, красные, как у вампира губы и лихо сдвинутая набекрень шапка. Решив, что больше скрываться и притовряться незачем, она отбросила картину в сторону и предстала передо мной во весь рост в алом, шитом позументом кафтане, сафьянных сапогах и с зловещим бердышом в руках.
"Не может быть, -- подумал я. -- Тут что-нибудь да не так!.."