Позвонил, приказал горничной дать холодной воды, освежился и, одевшись, вышел на улицу.
Никакой луны не было, и темные улицы опустели; только издали доносился отголосок погасающего шума.
"Странно", подумал я. "Кажется, ведь сон был, а как здраво и ясно рассуждал я, стоя около окна, о праздничной грусти и щемящем одиночестве"...
И вдруг мне пришла в голову безумная жуткая мысль: а что, если я и теперь сплю, а эта улица, этот извозчик, дремлющий на углу, эта горничная, глазеющая у ворот на редких прохожих -- все это сон?
Конечно, есть тривиальнейшее испытание для таких случаев -- ущипнуть себя, но я ничего не знаю нелепее этого опыта: сонный щипать себя не будет, а бодрствующий слишком ясно сознает, что он бодрствует, чтобы щипать себя.
Успокоившись на этом, я бодро зашагал дальше... Из переулка вышла прихрамывавшая старуха и, заметив меня, привязалась ко мне, требуя, чтобы я успокоил "ее старые кости каким-нибудь пятачком".
Я пошарил по карманам. Мелочи не было.
-- Бог подаст, бабушка. Нет мелких.
Она залилась вдруг ядовитым смешком, прыгнула с несвойственной ее возрасту резвостью ко мне и, ухватив меня костлявыми руками за шею, стала пригибать к земле.
Удивительная вещь: я нисколько не испугался.