-- Сколько ему? -- отрывисто спросил я.
-- Девятнадцатый годочек.
-- Какого же дьявола его мать писала, что он от зубов спит неспокойно? Я думал -- у него зубы режутся!
-- Где там! Уже прорезались, -- успокоительно сказала старуха. -- А только у него часто зубы болят. Вы уж его не обижайте.
-- Что вы! Посмею ли я, -- прошептал я, в ужасе поглядывая на его могучие плечи. -- Пусть уж месяц живет. А потом уж вы его ради Бога заберите...
-- Ну, прощай, Павлик,-- сказала нянька, целуя парня. -- Мой поезд идет. Веди себя хорошо, не огорчай добрых господ, не простужайся. Смотрите, барыня, чтобы он налегке не выскакивал из дому; оно хотя время и летнее, да не мешает одеваться потеплее. Да... вот тебе, Павлик, канареечка. Повесь ее от старой няньки на память -- пусть тебе поет... Прощайте, добрые господа. До свиданьица.
III
Молча, втроем -- жена, я и наш питомец -- побрели мы на дачу.
По дороге Павлик разговорился. Выражался он очень веско, определенно.
-- На кой дьявол эта старушенция навязала мне канарейку? -- прорычал он. -- Брошу-ка я ее.