Однажды, когда госпожа Принцева в изящной позе полулежала на кушетке, а сидевший на низенькой скамеечке чувствительный Глыбович осыпал поцелуями ее руки -- вошел муж, господин Принцев.
-- Извините, -- сухо сказал он. -- Я, кажется, помешал?
-- Нет, ничего, -- возразил Глыбович, сохраняя редкое присутствие духа. -- Я как раз благодарил Ольгу Николаевну за одно доброе дело, которое она сделала.
-- Да? -- сказал муж ледяным тоном. -- Вот что, господин Глыбович... Мне нужно серьезно поговорить кое о чем с вами. Не пройдете ли вы в мой кабинет?
-- О, сделайте одолжение!
Мужчины ушли.
С искаженным ужасом лицом вскочила с кушетки госпожа Принцева и прислушалась. Резкий разговор, какой-то удар, потом выстрел, сдавленный крик и глухое падение тела -- чудились ей. Но, нет! В кабинете все было сравнительно тихо.
-- Объясняются, -- подумала госпожа Принцева и, держась рукой за бешено бьющееся сердце, вышла в столовую к вечернему чаю.
Дверь из столовой вела в кабинет. Оттуда доносился разговор, но слов не было слышно. Долетал только резкий протестующий голос господина Принцева и отрывочные слова Глыбовича: "Вы не правы! Это несправедливо! Если вы о ней не хотите думать, то подумайте хоть о детях!"
-- Странно! -- подумала госпожа Принцева. -- Он о моих детях думает больше, чем обо мне. Вот-то размазня!