Сура, не вступая въ неприличную перебранку съ равнодушнымъ небомъ, обидѣвшимъ ее, поступила чисто по-женски: стала торговать на базарѣ шпильками, иголками и лентами, перекрашивать заново старыя платья выркинскихъ франтихъ, вязать по ночамъ чулки, жарить пирожки, которые потомъ черезъ маленькаго Абрамку выгодно сбывались выркинскимъ гастрономамъ, шить мужскія рубашки и мѣтить носовые платки.
Впрочемъ, эти веселыя, забавныя занятія не должны были отрывать Суру отъ ея прямыхъ обязанностей: придя въ сумерки изъ лавки, -- розыскать семерыхъ маленькихъ человѣчковъ, которые за долгій день успѣвали, какъ раки изъ корзины, расползтись по всему мѣстечку, -- вернуть ихъ въ отчій домъ, обругать ихъ, проклясть, переколотить всѣхъ до одного, вымыть, накормить и, перецѣловавши,-- уложить спать, что давало возможность приступить на покоѣ къ одному изъ перечисленныхъ выше веселыхъ занятій.
А утромъ хлопотъ было еще больше. Всѣ просыпались сразу и сразу же начиналась комичная путаница и недоразумѣнія съ тринадцатью башмаками (Давиду въ свое время телѣгой отрѣзало одну ногу), съ тринадцатью чулками и съ цѣлымъ ворохомъ тряпья, пока все разобранное не разсасывалось по худымъ ногамъ и узенькимъ плечикамъ обладателей этихъ сокровищъ.
Сортировка башмаковъ отнимала у Суры столько времени, что она не успѣвала проклясть всѣхъ семерыхъ, и колотушки по утрамъ распредѣляя, а нѣкоторымъ приходилось дожидаться вечера.
И, дожевывая кусокъ хлѣба, мадамъ Фрейбергъ хватала шаль, вязанье, стремглавъ бѣжала изъ комнаты и, наткнувшись въ дверяхъ на какого-нибудь маленькаго Семку, торопливо спрашивала:
-- И когда этого ребенка отъ меня черти возьмутъ, чтобъ онъ не путался подъ ногами?
Маленькій Семка открывалъ ротъ -- не то для того, чтобы точно отвѣтить на материнскій вопросъ, не то -- просто захныкать, но мадамъ Фрейбергъ уже не было.
Она уже летѣла по узкимъ улицамъ Выркина и разсчитывала убогимъ женскимъ умомъ, -- сколько продастъ она за сегодня шпилекъ и булавокъ, и что ей отъ этого будетъ...
ІІ.
Не такъ давно, вернувшись вечеромъ съ базара, мадамъ Фрейбергъ съ материнскимъ безпристрастіемъ прокляла дѣтей -- всѣхъ до единаго, дернула за ухо Давида, толкнула Семку и, взявъ на руки двухгодовалаго Арончика, стала плакать привычными, надоѣвшими ей самой слезами.