Я перевесился через барьер и неопределенно закивал головой, закланялся, заулыбался.
-- Смотрите, -- тронул меня за плечо знакомый. -- Вдова Мурашкина с дочерьми -- вон, видите, в ложе что-то говорит о вас... Почему-то укоризненно грозит вам пальцем...
-- Вероятно, -- подумал я, -- я им не поклонился, а Мурашкины никогда не прощают равнодушие и гордости.
Раскланялся я и с Мурашкиными, хотя никого из них не видел.
В этот вечер мой знакомый тронул меня до слез своей заботливостью: он беспрестанно отыскивал глазами людей, которые, по его словам, делали мне приветственные знаки, слали дружеские улыбки, и всем им я, со своей стороны, отвечал, раскланивался, улыбался, принимая при этом такой вид, что замечаю их всех и без указаний моего знакомого...
А когда мы возвращались из театра, этот пустой ничтожный человек неожиданно расхохотался и заявил, что он всё выдумывал: ни одного знакомого в театре не было, и я по его указаниям посылал все свои улыбки, поклоны и приветствия чёрт знает кому -- или незнакомым людям или гипсовым украшениям на стенах театра.
Я назвал этого весельчака негодяем, и с тех пор ни одна душа не услышит от меня о нем доброго слова. Наглец, каких мало.
Вообще, театры пугают меня после одного случая: однажды я приехал в театр с опозданием -- к началу второго действия и, впопыхах, сбросив пальто на руки капельдинера у вешалки, ринулся к дверям. Но капельдинер бешено взревел, бросил мое пальто на пол, догнал меня и схватил за шиворот.
-- Как вы смеете, черт возьми? -- крикнул он.
Оказалось, что это был полковник генерального штаба, приехавший за минуту до меня и только что раздевшийся у вешалки.