Мой приятель, студент Ушкуйников, и я -- мы сидели в цирке и смотрели на громадного, мясистого парня, который стоял на арене и, изогнувшись чудовищным глаголем, поднимал над головой какие-то металлические шары.
-- Ловко! -- восторженно прошептал Ушкуйников, шевеля мускулистыми руками. -- Одной рукой! А в них около семи пудов.
-- Ну так что? -- спросил я, с усмешкой глядя на него.
-- Семь пудов! Это -- рекорд!
-- Чего ты так волнуешься? Разве тебе не все равно, если в этом инструменте, висящем сейчас над его головой, -- семь пудов, а не пять или шесть?
-- Что ты! -- удивился Ушкуйников. -- Как же может быть все равно? Шесть пудов -- это и я жму! А вот семь -- это уже гениально!
-- А что, если бы нашелся человек, -- саркастически спросил я, -- который мог бы переплюнуть через двухэтажный дом? Ты бы тоже назвал его гениальным?
-- Поехала! -- засмеялся Ушкуйников. -- Это уже, брат, философская отвлеченность. Шопенгауэр!
Не знаю, что меня привязало к этой большой, добродушной, глуповатой, сильной собаке. Мы были совершенно разные люди: я -- маленький, худой, с нежными руками, впалой грудью и вечной боязнью холода, жары и ветра; он -- высокий, широкогрудый, с железными мускулами, громким хохотом и с какой-то медвежьей грацией и ловкостью в движениях... Я -- умный, много читавший, много знающий человек, он -- недалекий, простой, с самыми примитивными влечениями и настроениями.
Когда мы шли из цирка, я, делая короткие шажки, смотрел на него снизу вверх, нервно дергал его большую красную руку и язвительно говорил: