Добѣжалъ до какого-то досчатаго забора, отдышался и, скрытый деревьями, довольно разсмѣялся.
-- Ловко, -- сказалъ онъ. -- Подико-сь догони.
Потомъ вынулъ замусленный огрызокъ карандаша и сталь шарить по карманамъ обрывокъ какой-нибудь бумажки.
-- Эко, чортъ! Когда нужно, такъ и нѣтъ, -- озабоченно проворчалъ онъ.
Взглядъ его упалъ на обрывокъ старой афиши на заборѣ. Вѣтеръ шевелилъ отклеившимся кускомъ розовой бумаги.
Саматоха оторвалъ его, крякнулъ и, прислонившись къ забору, принялся писать что-то. Потомъ усѣлся на землю и сталъ затыкать записку куклѣ за поясъ.
На клочкѣ бумаги были причудливо перемѣшаны печатныя фразы афиши съ рукописнымъ творчествомъ Саматохи.
Читать можно было такъ:
"Многоуважаемая Вѣра! Съ дозволенія начальства. Очень прошу не обижаться, что я ушелъ тогда. Было нельзя. Если бы кто-нибудь вернулся -- засыпался бы я. А ты дѣвчонка знатная, понимаешь, что къ чему. И прошу тебя получить... бинокли у капельдинеровъ... сыю куклу, мною для тебя найденную на улицѣ... Можешь не благодарить... Артисты среди акта на аплодисменты не выходятъ... Уважаемаго тобой Мишу С. А ложку то я забылъ тогда вернуть! Прощ.".
-- Вотъ онъ гдѣ, ребята! Держи его! Вотъ ты увидишь, какъ куколъ воровать, паршивецъ!.. Стой... не уйдешь!.. Собачье мясо!..