Когда мы вошли въ залъ суда, мой адвокатъ такъ поблѣднѣлъ, что я взялъ его подъ руку и дружески шепнулъ:
-- Мужайтесь.
Онъ обвелъ глазами скамьи для публики и, чтобы замаскировать свой ужасъ передъ незнакомымъ ему мѣстомъ, замѣтилъ:
-- Странно, что публики такъ мало. Кажется, дѣло сенсаціонное, громкій политическій процессъ, а любопытныхъ нѣтъ.
Дѣйствительно, на мѣстахъ для публики сидѣли только два гимназиста, прочитавшіе, очевидно, въ газетахъ замѣтку о моемъ дѣлѣ и пришедшіе поглазѣть на меня.
Въ глазахъ ихъ читалось явно выраженное сочувствіе по моему адресу, возмущеніе по адресу тяжелаго русскаго режима, и сверкала въ этихъ открытыхъ чистыхъ глазахъ явная рѣшимость въ случаѣ моего осужденія отбить меня отъ конвойныхъ (которыхъ, къ сожалѣнію, не было), посадить на мустанга и ускакать въ преріи, гдѣ я долженъ былъ прославиться подъ кличкой кроваваго мстителя Желѣзные Очки...
Я невнимательно прослушалъ чтеніе обвинительнаго акта, разсѣянно отвѣтилъ на заданные мнѣ вопросы и, вообще, все свое вниманіе сосредоточилъ на бѣдномъ адвокатѣ, который сидѣлъ съ видомъ героя повѣсти Гюго "Послѣдній день приговореннаго къ смерти".
Когда предсѣдатель сказалъ: "Слово принадлежитъ защитнику", -- мой защитникъ притворился, что это его не касается. Со всѣмъ возможнымъ вниманіемъ онъ углубился въ разложенныя передъ нимъ бумаги, поглядывая однимъ глазомъ на предсѣдателя.
-- Слово принадлежитъ защитнику!
Я толкнулъ его въ бокъ.