Казалось, она дремала.
-- Что-то мнѣ изъ Москвы перестали писать, -- пожаловался я. -- Это ужасно, когда не пишутъ. Вы по думайте: три мѣсяца хоть бы слово! Ни-ни. Ни звука. Каково? Вы сами москвичка?
Она медленно, плавно, повернула ко мнѣ порозовѣвшее лицо.
-- Послушайте!! Меня не то возмущаетъ въ васъ, что вы самымъ наглымъ образомъ заговариваете съ одинокой женщиной. Это обычное явленіе. Но то меня возмущаетъ, что вы возвели этотъ спортъ въ ежедневное обычное занятіе и, вѣроятно, сейчасъ же забываете объ объектахъ вашей разговорчивости. Что за гнусная небрежность! Неужели вы забыли, что мы уже знакомы?! Три мѣсяца тому назадъ вы пристали ко мнѣ въ вагонѣ трамвая, и я была такъ малодушна, что познакомилась съ вами. Вы еще провожали меня... И теперь вы, выбросивъ все изъ головы, заводите эту отвратительную канитель снова?!
Я вскочилъ, почтительно обнажилъ голову и сказалъ:
-- Я очень радъ, что и вы вспомнили меня... Признаться, я сейчасъ поступилъ такъ невѣжливо потому, что боялся...
-- Чего? -- спросила она мрачно.
-- Что вы совершенно выкинули меня изъ головы. А чтобы я забылъ?! Помилуйте, развѣ можно забыть эти чудныя мгновенія? Помню еще, какъ вы сидѣли въ вагонъ съ правой стороны...
-- Съ лѣвой.
-- Ну да -- съ лѣвой стороны по ходу вагона и съ правой, если считать противъ хода. Вы еще были въ шляпѣ, вѣрно?