-- Попросите его, пожалуйста, поскорѣе включить этотъ телефонъ въ общую сѣть. А то уже три дня, какъ поставили аппаратъ, а въ сѣть онъ еще не включенъ. Совершенно мы, какъ говорится, отрѣзаны отъ всего міра.
Царь Эдипъ подошелъ къ дивану и погладилъ его спинку; потомъ подошелъ къ окну, отогнулъ портьеру и выглянулъ на улицу; взялъ изъ пепельницы спичку, сломалъ ее, положилъ обратно; снова погладилъ спинку дивана; переставилъ на новое мѣсто бокалъ съ карандашами; взялъ свою шляпу, провелъ по ней рукавомъ -- и вдругъ выбѣжалъ въ переднюю.
Секретарь у насъ прежній.
СИЛА КРАСНОРѢЧІЯ.
На углу одной изъ тихихъ севастопольскихъ улицъ дремлетъ на солнечномъ припекѣ татаринъ -- продавецъ апельсиновъ.
Передъ нимъ стоить плетеная корзинка, до половины наполненная крупными золотыми апельсинами.
Весь миръ изнываетъ отъ жары и скуки. Весь міръ -- кромѣ татарина. Татарину не жарко и не скучно.
Неизвѣстно, о чемъ онъ думаетъ, усѣвшись на корточкахъ передъ своей корзиной, въ которой и товару-то всего рубля на полтора.
Вѣроятнѣе всего, что татаринъ ни о чемъ не думаетъ. О чемъ думать, когда все міропредставленіе такъ уютно уложилось въ десятокъ обыденныхъ понятій... То можно, этого нельзя -- ну, и ладно. И проживетъ татаринъ.
А лѣнь обуяла такая, что не хочется даже замурлыкать любимую татарскую пѣсенку, которую по воскресеньямъ на базарѣ выдуваетъ на кларнетѣ "чалъ", сопровождающій загулявшаго оптоваго фруктовщика, причемъ фруктовщикъ этотъ выступаетъ съ такимъ важнымъ видомъ, будто бы онъ римскій побѣдитель, подвиги котораго прославляются пѣвцами и флейтистами.