-- Которы поетъ хорошо -- такъ, канэшна, д'ствительна, ничего; а которы пьяный, такъ прохожій даже обижается, да?
-- Мил'человѣкъ!! Послуш'те, татаринъ! Такъ наплевать же на прохожаго! Понимаете? Лишь бы мнѣ было весело, а прохожему если не нравится -- пусть тоже пьетъ.
И опять крѣпко задумывается татаринъ. Придумываетъ возраженіе... Торжествующе улыбается:
-- Ему, которы што -- пьяный, лежатъ посреди улиса, спить, какъ мортвый, а ему обокрасть можно, да?
-- Это неправда, -- горячится защитникъ пьянства. -- Слышите, татаринъ?! Ложь! Слышите? Если человѣкъ уже свалился, -- его уже не могутъ обокрасть!
-- Что такой -- не могутъ? Онъ гаво'ртъ не могуть. Почему, которы падлецъ воръ, такъ онъ возметъ да обокралъ, да?
-- Какъ же его обокрадутъ, татарскій ты чудакъ, ежели, когда онъ сваливается -- такъ уже, значить, все пропито.
-- Сё равно. Вазмётъ, сапоги сниметъ, да?
-- Пажалста, пажалста! Въ такую-то жару? Еще прохладнѣе будетъ!
Татаринъ поднимаетъ голову и бродить ищущимъ взоромъ по глубокому пышному синему небу, будто отыскивая тамъ отвѣтъ...