Поползухинъ, съ мрачнымъ рѣшительнымъ лицомъ вынулъ граммофонъ, установилъ его, приставилъ рупоръ и махнулъ рукой.
-- Потрудитесь, господа, отойти подальше. Андрейка ты зачѣмъ съ колѣнъ всталъ? Какъ пиджаки чернилами обливать -- на это ты мастеръ, а какъ на колѣняхъ стоять, ты не мастеръ? Господа, будьте добры сѣсть подальше: вы меня нервируете.
-- А вы его не испортите? -- испуганно спросилъ Плантовъ. -- Вещь дорогая.
Поползухинъ презрительно усмѣхнулся.
-- Не безпокойтесь: не съ такими аппаратами дѣло имѣли...
Онъ всунулъ въ отверстіе иглу, положилъ пластинку и завелъ пружину.
Всѣ ахнули: изъ трубы доносился визгливый человѣческій голосъ, кричавшій: "выйду-ль я на рѣченьку"...
Блѣдный отъ гордости и упоенный собственнымъ могуществомъ, стоялъ Поползухинъ около граммофона и изрѣдка съ хладнокровіемъ опытнаго, видавшаго виды мастера, подкручивалъ винтикъ, регулировавшій высоту звука.
Помѣщикъ Плантовъ хлопалъ себя по бедрамъ вскрикивалъ и, подбѣгая ко всѣмъ, говорилъ:
-- Ты понимаешь что это такое? Человѣческій голосъ изъ трубы!.. Андрейка, видишь, болванъ, какого мы тебѣ хорошаго учителя нашли?.. А ты все по крышамъ лазишь... А ну, еще что-нибудь изобразите, господинъ Поползухинъ!