И представилось Панталыкину, что сидитъ онъ на развилинѣ "змѣинаго дерева"... Внизу бушуетъ разлившаяся послѣ дождя вода, въ водѣ щелкаютъ зубами кайманы, а въ густой листвѣ прячется ягуаръ, который скоро прыгнетъ на него, потому что огонь, охватившій дерево, уже подбирается къ разъяренному звѣрю...
-- Я погибъ!
ДВУЛИЧНЫЙ МАЛЬЧИШКА.
I.
Авторы уголовныхъ романовъ и ихъ читатели не поняли бы странной двойственной натуры мальчишки Алешки, -- натуры, которая въ свое время привела меня въ восхищеніе и возмутила меня.
Авторы уголовныхъ романовъ и ихъ читатели прославились своей прямолинейностью, которая обязывала ихъ не заниматься смѣшанными типами. Злодѣи должны быть злодѣями, добрые -- добрыми, а если капелька качествъ первыхъ попадала на вторыхъ, или, наоборотъ -- все кушанье считалось испорченнымъ... Злодѣй -- долженъ быть злодѣемъ, безъ всякихъ увертокъ и ухищреній... Онъ могъ раскаяться, но только въ самомъ концѣ, и то при условіи, -- что, въ сущности, онъ и раньше былъ симпатичнымъ человѣкомъ. Добрый тоже могъ стать въ концѣ романа злымъ, безсердечнымъ, но тоже при условіи, что авторъ опрокинетъ на него цѣлую гору несчастій, людской несправедливости и тягчайшихъ разочарованій, которыя озлобятъ его. Ни въ одномъ изъ такихъ романовъ я не встрѣчалъ жизненнаго простого типа, который сегодня поколотилъ жену, а завтра подастъ гривенникъ нищему, утромъ прилежно возится у станка, штампуя фальшивыя деньги, а вечеромъ вступится за избиваемаго еврея.
Человѣкъ -- болѣе сложный механизмъ, чѣмъ, напримѣръ, испанскій кинжалъ, вся жизнь котораго сводится только къ двумъ чередующимся поступкамъ: онъ или рѣжетъ кому-нибудь горло, или не рѣжетъ.
Попадись автору уголовныхъ романовъ Алешка, -- онъ повертѣлъ, повертѣлъ-бы его, понюхалъ, лизнулъ-бы языкомъ и равнодушно отбросилъ-бы прочь.
-- Чортъ знаетъ, что такое!... Ни рыба, ни мясо.
Въ жизни не такъ много типовъ, чтобы ими разбрасываться... Я подбираю брошеннаго разборчивымъ романистомъ Алешку и присваиваю его себѣ.