-- Спасибо, мамочка. Мнѣ еще надо написать кое-какія письма!.. Охо-хо.
Съ тѣхъ поръ прошло нѣсколько лѣтъ... И до настоящаго дня этотъ проклятый двуличный мальчишка не выходилъ у меня изъ головы. Теперь онъ вышелъ.
ЧЕЛОВѢКЪ ЗА ШИРМОЙ.
I.
-- Небось, теперь-то на меня никто не обращаетъ вниманія, а когда я къ вечеру буду мертвымъ -- тогда, небось, заплачутъ. Можетъ быть, если бы они знали, что я задумалъ, такъ задержали бы меня, извинились...Но лучше нѣтъ! Пусть смерть... Надоѣли эти вѣчные попреки, притѣсненія изъ-за какого-нибудь лишняго яблока, или изъ-за разбитой чашки. Прощайте! Вспомните когда-нибудь раба Божьяго Михаила. Недолго я и прожилъ на бѣломъ свѣтѣ -- всего восемь годочковъ!
Планъ у Мишки былъ такой: залѣзть за ширмы около печки въ комнатѣ тети Аси и тамъ умереть. Это рѣшеніе твердо созрѣло въ головѣ Мишки.
Жизнь его была не красна. Вчера его оставили безъ желе за разбитую чашку, а сегодня мать такъ толкнула его за разлитые духи въ золотомъ флаконѣ, что онъ отлетѣлъ шаговъ на пять. Правда, мать толкнула его еле-еле, но -- такъ пріятно страдать: онъ уже нарочно, движимый не внѣшней силой, а внутренними побужденіями, самъ-по-себѣ полетѣлъ къ шкафу, упалъ на спину, и, полежавъ немного, стукнулся головой о низъ шкафа.
Подумалъ:
-- Пусть убиваютъ!
Эта мысль вызвала жалость къ самому себѣ, жалость вызвала судорогу въ горлѣ, а судорога вылилась въ рѣзкій хриплый плачъ, полный предсмертной тоски и страданія.