-- Пожалуйста, не притворяйся, -- сердито сказала мать. -- Убирайся отсюда!
Она схватила его за руку и, несмотря на то, что онъ въ послѣдней конвульсивной борьбѣ цѣплялся руками и ногами за кресло, столъ и дверной косякъ -- вынесла его въ другую комнату.
Униженный и оскорбленный, онъ долго лежалъ на диванѣ, придумывая самыя страшныя кары своимъ суровымъ родителямъ...
Вотъ горитъ ихъ домъ. Мать мечется по улицѣ, размахиваетъ руками и кричитъ: "духи, духи! Спасите мои заграничные духи въ золотомъ флаконъ". Мишка знаетъ, какъ спасти эту драгоцѣнность, но онъ не дѣлаетъ этого. Наоборотъ, скрещиваетъ руки и, не двигаясь съ мѣста, разражается грубымъ, оскорбительнымъ смѣхомъ: "Духи тебѣ? А когда я нечаянно разлилъ полъ-флакона, ты сейчасъ же толкаться?.." Или, можетъ быть, такъ, что онъ находитъ на улицѣ деньги... сто рублей. Всѣ начинаютъ льстить, подмазываться къ нему, выпрашивать деньги, а онъ только скрещиваетъ руки и разражается изрѣдка оскорбительнымъ смѣхомъ... Хорошо, если бы у него былъ какой-нибудь ручной звѣрь, леопардъ или пантера... Когда кто-нибудь ударитъ или толкнетъ Мишку, пантера бросается на обидчика и терзаетъ его. А Мишка будетъ смотрѣть на это, скрестивъ руки, холодный, какъ скала... А что, если бы на немъ ночью выросли какія-нибудь такія иголки, какъ у ежа?.. Когда его не трогаютъ, чтобъ онѣ были незамѣтны, а какъ только кто-нибудь замахнется, иголки приподымаются и -- трахъ! Обидчикъ такъ и напорется на нихъ. Узнала бы нынче маменька, какъ драться. И за что? За что? Онъ всегда былъ хорошимъ сыномъ: остерегался бѣгать по дѣтской въ одномъ башмакѣ, потому что этотъ поступокъ, по повѣрью, распространенному въ дѣтской, грозилъ смертью матери... Никогда не смотрѣлъ на лежащую маленькую сестренку со стороны изголовья -- чтобы она не была косая... Мало-ли, что онъ дѣлалъ для поддержанія благополучія въ ихъ домѣ. И вотъ теперь...
Интересно, что скажутъ всѣ, когда найдутъ въ тетиной комнатѣ за ширмой маленькій трупъ... Подымется визгъ, оханье и плачъ. Прибѣжитъ мать: "Пустите меня къ нему! Это я виновата!" -- Да, ужъ поздно! -- подумаетъ его трупъ -- и совсѣмъ, навсегда умретъ...
Мишка всталъ и пошелъ въ темную комнату тети, придерживая рукой сердце, готовое разорваться отъ тоски и унынія...
Зашелъ за ширмы и присѣлъ, но, сейчасъ же рѣшивъ, что эта поза для покойника не подходяща, улегся на коврѣ. Были сумерки; отъ низа ширмы вкусно пахло пылью, и тишину нарушали чьи-то заглушенные двойными рамами далекіе крики съ улицы:
-- Алексѣй Иванычъ!.. Что-жъ вы, подлецъ вы этакій, обѣ пары уволокли... Алексѣй Ива-а-анычъ! Отдайте, мерзавецъ паршивый, хучь одну пару!
-- Кричатъ... -- подумалъ Мишка. -- Если бы они знали, что тутъ человѣкъ помираетъ, такъ не покричали бы.
Тутъ же у него явилась смутная, безформенная мысль, мимолетный вопросъ: