-- Садись сюда. Маня. Вотъ выпей, это сладенькое. Мама, передайте ей свяченаго кулича. Барашка хочешь или ветчины?
...Маня задумчиво жуетъ ветчину. Что-то ассоціируется въ ея мысляхъ съ тонкими ломтиками ветчины. Что именно?
Взглядъ ея падаетъ на красиво обтянутую шелковымъ чулкомъ стройную ногу, выставленную изъ-подъ чернаго бархатнаго платья madame.
Маня хочетъ себѣ представить, какъ эта нога, обнаженная, сверкая бѣлизной, ляжетъ у остраго, какъ бритва, колеса, какъ колесо врѣжется въ розовую нѣжную, какъ лепестокъ цвѣтка, пятку, какъ она, Маня, будетъ глядѣть въ искаженное лицо madame -- хочетъ Маня все это представить и не можетъ.
Жуетъ куличъ, потомъ сладкую творожную пасху, запиваетъ душистымъ портвейномъ и снова глядитъ немигающими глазами на madame.
-- Что, Маня? -- спрашиваетъ madame, снова кладя мягкую теплую ладонь на свѣтлые Манины волосы. -- Покушала? Ну, иди, дѣтка, кончай, а потомъ ступай себѣ спать. Впрочемъ, пойдемъ я тебѣ помогу... Вдвоемъ мы скорѣе справимся. Извините, господа! Я черезъ десять минуть...
Привычныя руки быстро порхаютъ надъ кускомъ бѣлаго, какъ весеннее пасхальное облачко, газа... А мысли, независимо отъ работы рукъ, текутъ по разъ навсегда прорытому руслу:
-- Хорошо-бы найти гдѣ-нибудь милліонъ, да взять его, да купить домъ съ садомъ и мраморной лѣстницей. Конечно, на каждой ступенькѣ лакеи и все, что полагается... Сижу я въ залѣ, всюду огни, играю на роялѣ, всѣ сидятъ во фракахъ, слушаютъ... Вдругъ шумъ, крики: "Пустите меня къ ней, это моя бывшая мастерица Манечка". Я еще не знаю, въ чемъ дѣло, но уже говорю графу: "Впустите эту добрую женщину". Впускаютъ... "Боже мой! Это вы, мадамъ Зина? Въ такомъ видѣ? Въ грязи, въ старомъ платьѣ?!! Эй, люди, горничная! Принесите сейчасъ же туалетъ легкаго шелка, заложеннаго въ складки-плиссе. То самое, низъ складокъ котораго скрѣпленъ рюшемъ съ выстроченными краями, а на рубашечку надѣвается веста кимоно изъ фая мелкими букетиками вяло-розовыхъ цвѣтовъ!! Дайте сюда это платье, надѣньте его на мадамъ и вообще, обращайтесь съ ней, какъ съ моимъ лучшимъ другомъ. Мадамъ! Вы, можетъ быть, голодны? Могу вамъ предложить барашка, ветчины или чего-нибудь презентабельнѣе? Кескесе вы пьете?" Я плачу, мадамъ плачетъ, гости и лакеи -- тоже плачутъ. Потомъ всѣ обнявшись, идемъ въ столовую и пьемъ за здоровье мадамъ. "Жить вы будете у меня, какъ подруга!" Тутъ же я снимаю съ шеи алмазный кулуаръ и вѣшаю его на мадамъ. Всѣ плачутъ...
Обиліе слезъ въ этой фантастической исторіи не смущаетъ Маню. Главное дѣло -- чувствительно и вполнѣ отвѣчаетъ новому настроенію