-- Гдѣ ужъ тамъ! Я думала, что совсѣмъ не выйдетъ. Такія паршивыя печи у этомъ городѣ, что хоть на грубкѣ пеки.
-- А поросенокъ! -- восторженно кричитъ Акимъ, котораго всѣ немного презираютъ за его бѣдность и восторженность. -- Это жъ не поросенокъ, а чортъ знаетъ что такое.
-- Да, и подумайте: такой поросенокъ, что тутъ и смотрѣть нечего -- два рубли!! Съ ума они посходили тамъ на базарѣ, чи што! Кура -- рубль, а къ индюшкамъ приступу нѣтъ! И что оно такое будетъ дальше, прямо неизвѣстно.
Въ концѣ обѣда произошелъ инцидентъ: жена Чилибѣева опрокинула стаканъ съ краснымъ виномъ и залила новую блузку Володи, сидѣвшаго подлѣ.
Киндяковъ-отецъ сталъ успокаивать гостью, а Киндякова-мать ничего не сказала... Но по лицу ея было видно, что если бы это было не у нея въ домѣ, и былъ бы не праздникъ -- она бы взорвалась отъ гнѣва и обиды за испорченное добро -- какъ пороховая мина.
Какъ воспитанная женщина, какъ хозяйка, понимающая, что такое хорошій тонъ, -- Киндякова-мать предпочла накинуться на Володю:
-- Ты чего тутъ подъ рукой разсѣлся! И что это за паршивыя такія дѣти, они готовы мать въ могилу заколотить. Поѣлъ, кажется, -- и ступай. Разсѣлся, какъ городская голова! До неба скоро вырастешь, а все дуракомъ будешь. Только въ книжки свои носъ совать мастеръ!
И сразу потускнѣлъ въ глазахъ Володи весь торжественный праздникъ, все созерцательно-восторженное настроеніе... Блуза украсилась зловѣщимъ темнымъ пятномъ, душа оскорблена, втоптана въ грязь въ присутствіи постороннихъ лицъ, и главное -- товарища Чебурахина, который тоже сразу потерялъ весь свой блескъ и очарованіе необычности.
Хотѣлось встать, уйти, убѣжать куда-нибудь. Встали, ушли, убѣжали. Оба. На Слободку.
И странная вещь: не будь темнаго пятна на блузкѣ -- все кончилось бы мирной прогулкой по тихимъ рождественскимъ улицамъ.