Старикъ Плѣшихинъ неожиданно вскочилъ со стула, махнулъ рукой, снялъ пиджакъ, жилетъ и легъ на коверъ.
-- Что съ тобой, папа? Что ты дѣлаешь?
-- Сѣки ты меня, что ужъ тамъ! -- сказалъ чиновникъ Плѣшихинъ и тихо заплакалъ.
Во имя правды, во имя логики, во имя любви къ дѣтямъ авторъ принужденъ заявить, что все разсказанное -- ни болѣе ни менѣе, какъ сонное видѣніе чиновника Плѣшихина...
Заснулъ чиновникъ -- и пригрезилось.
И, однако, сердце сжимается, когда подумаешь, что дѣти нашихъ дѣтей, шагая въ уровень съ вѣкомъ, уже будутъ такими, должны быть такими -- какъ умные дѣтишки отсталаго чиновника...
Пошли, Господь, всѣмъ намъ смерть за пять минутъ до этого.
БЛИНЫ ДОДИ.
Безъ сомнѣнія, у Доди было свое настоящее имя, но оно какъ-то незамѣтно стерлось, затерялось, и хотя этому парню уже шестой годъ -- онъ для всѣхъ Додя, и больше ничего.
И будетъ такъ расти этотъ мужчина съ загадочной кличкой "Додя", будетъ расти, пока не пронюхаетъ какая-нибудь проворная гимназисточка въ черномъ передничкѣ, что пятнадцатилѣтняго Додю, на самомъ дѣлѣ, зовутъ иначе, что неприлично ей звать взрослаго кавалера какой-то собачьей кличкой, и впервые скажетъ она замирающимъ отъ волненія голосомъ: