А что вы, которым там, бедные, любимые наши гниющие на страшной двухлетней петербургской каторге, вы, люди с пустыми, ссохшимися в кулачок желудками и опустошенными душами?
Вовремя ли застигло вас избавление?
Или поздно? Или уже нет и Петербурга? Или вместо прежнего холодного красавца -- города с гордым лицом полубога -- застанет живая лавина вошедших в город наших войск -- тихое кладбище, застанет засыпанные, как пеплом, миллиардами декретов омертвевшие каналы улиц, и только кое-где на грязных мокрых перекрестках будет сидеть на корточках человек, кутая в лохмотья скелетовидные колени и грызя с неистовым видом засохшую собачью кость, с обрывками мускулов на ней?
Поднимет равнодушное лицо, поглядит на бодрые четкие ряды живых людей, только что влившихся в город, и снова внимание обратит на полуобглоданную кость:
-- Пришли, -- подумает. -- Теперь уж все равно. Боюсь уж и "ура" кричать. Крикнешь, ан кость из рук и выпадет.
Подумает. А, может быть, и думать уже нечем. Высохло все в голове и болтается мозг, вроде костяной пуговицы в чугунном котелке.
Но нет! Прочь этот ужасный образ!
Живуч, ах, как живуч русский человек! Знаю я его, брата моего: он распродал все свои вещи, книги, ковры и картины, он торговал на Невском кошачьей печенкой, он ужиливал у коммуны полпуда серой муки и десяток консервных коробок, он лгал и льстил, он поступал на советскую службу, пополняя собой те "четыреста тысяч чиновников на восемьсот тысяч жителей" -- и все это во имя той потрясающе прекрасной, волшебной, ни с чем не сравнимой минуты, когда ухо его впервые услышит дробный, стройный шаг добровольческих батальонов, идущих прямо по красным (слово неразборчиво. -- В.М.) -- будь проклято красное! -- его любимого города, и глаз его впервые уткнется в родимое, полузабытое за два года, трехцветное полотнище флага: когда скажут "брат" ему вместо каторжного коммунистического "товарищ".
Здравствуй, брат мой!
И теперь он живет, считая минуты! Он сейчас самый счастливый человек на Земном шаре.