-- Неужели, она на это способна?
-- Баранина-то? Она на все способна, мой милый... И вот, представь ты себе, с этакой начинкой запекается пирог... С лучком там, петрушкой, укропчиком... И когда ты на столе разрежешь его -- оттуда полохнет пар такой ароматности, что все завизжат, как собаки... А нижняя корочка, хотя и подпеклась, но, вместе с тем, она пропиталась всеми этими соками и ароматами. Она... она... (он хлопнул меня по спине, застонал)... Она, дорогуша, сочная! Истомленная! Отдающаяся!!
-- Никогда бы я этому не поверил! -- всплеснул я руками.
-- И не верь! Сам вложишь персты, яко Фома неверный. А вот сейчас я сижу и думаю: что тебе сказать о гусе? Гусь у меня молоденький... на что нам старое, не правда ли?
-- Действительно, -- согласился я. -- От старого гуся ни тепла, ни радости.
-- Вот. А молоденький да поджаренный так, что шкурка его тоненькая пропиталась подкожным маслом, причем для контрасту к нему красные бурачки в уксусе, жареная картошечка, яблочки...
-- Сильное у тебя воображение, -- серьезно сказал я.
-- У меня-то? Очень сильное. Я, братец ты мой, все вообразить могу. Могу я себе вообразить, что ты сейчас чем-то обеспокоен...
-- И верно. Обеспокоен.
-- Ну, вот. Обеспокоен же ты тем: харч, думаешь ты, хороший, но есть ли у эстаго самого Сарафанова, чем промочить глотку... Времена-то теперь крутые, а? Нигде никакого напитку не достанешь. И ошибся, братец! Еще как и ошибся-то! Старка есть польская, меды есть, красненькое есть заветное, коньяк заветный и ликеры...