-- Но чего же вы хотите?! Не надо молчать... Скажите, что-нибудь. Господа! Я, ведь, вас люблю. Всех люблю. И почему нам в самом деле, ссориться, воевать? Разве для этого создан человек? Культурные мы люди, а черт знает, из-за чего поссорились -- из-за Австрии! Да вы мне в тысячу раз дороже всякой Австрии! Да у меня бабушка англичанка была! Я, может быть, сам в душе француз! Я, вы знаете, когда вашего Достоевского читал, так плакал! А Толстой! Ведь, это же -- гений. Какое у него чудесное произведение "Война и мир". И мне вторая половина больше нравится, чем первая!.. "Мир". Какое чудесное слово... В нем музыка. Немцы все музыкальны, вы это не знали, господа? И японцев я люблю тоже. Может, я в душе самурай, а этого никто не знает. Ну, так как же, мои милые, задушевные друзья? Заключаем мир? Хорошо! Вы хотите пощекотать ваше самолюбие? Извольте! Будем считать, что победили вы? Что ж... все мы -- дети одного Бога, а самолюбие и гордость -- тяжкий грех. Неужели вам все еще мало? Вы отзываете свои войска, я свои, победа считается за вами -- ну, и ладно! Ну, и конец!!
-- Нет, -- качает головой русский.
-- Нет! Нет, -- подтверждают англичанин и француз.
И неожиданно для себя тяжело опускается Гогенцоллерн на холодный мраморный пол.
То не с потолка падают капли от сырости -- то слезы. То не мыши скребутся по углам, то тоска терзает железными когтями сердце: не муха, а мысль сверлит мозг:
- Нет выхода! Тяжко мне, мой старый, добрый немецкий Бог!
И плачет Гогенцоллерн:
- Ну, хорошо! Пусть все, что я говорил -- вздор! Но пожалеть-то вы меня можете?
- Нет!
И гулкое эхо отзывается в углах, где притихли мыши: