-- Да ведь я и на это давал. Как-то иду по Невскому, а ко мне подходит барышня с кружкой. "Дайте". "Извольте". Вот видишь.
Я помолчал.
-- Давеча ты говорил, что у тебя развито воображение. Ты прекрасно представлял спинку сига, семгу, подобную девичьему телу, -- почему же ты не представишь себе солдатской груди, превращенной морозом в чугун? Почему ты не представишь тошноты, которая подступает к горлу пустопорожнего маленького бельгийца, не евшего уже двое -- трое суток. Ты-то сам давно ел?
Сарафанов оживился.
-- Жду, не дождусь, когда ты все это кончишь. Конечно, голоден я, как волк. И к чему, право, такой разговор перед ужином... Ну, поговорим после, -- ладно?
-- Нет, не после!.. Даешь на все про все две тысячи?
-- Да ты серьезно? Или это просто твоя вечная манера подтрунивать надо мною.
-- Значит не дашь? Жаль. У тебя плохо развито воображение. Ну, представь, что ты сейчас голоден, смертельно промерз, дрожишь...
Сарафанов бросил быстрый взгляд на накрытый стол (только что принесли знаменитый дымящийся пирог с бараниной), вдвинулся глубже в эластичное кресло и сказал:
-- Представляю.