-- Вот пристал человек, -- удивился Сарафанов. -- Ну, я понимаю, конечно, нужда большая, но все-таки...
-- А что делается в Польше... Пустые, обглоданные поля, гниющие трупы, обгорелые пеньки бывших деревень, и среди этих бродят люди, которым некуда податься, которые питаются сырой, мерзлой картошкой, выкапывая ее из железной от холода земли окостеневшими руками... А? Сарафанов! Можешь ты себе это представить? Можешь?
-- Могу, -- тихо, сконфуженно прошептал Сарафанов.
-- Значит, даешь?
-- Что?..
-- Пятьсот рублей. Для Польши.
-- Да пойми ты, чудачина, что я не могу этого. И на Польшу давеча дал три или пять рублишек -- уже и не помню, -- и на сербов.
-- А наши солдаты. Наши же, русские, Сарафанов!! Государство делает все возможное, но этого мало. Нация должна помочь сама себе. Наши же родные солдатики, милый Сарафанов!! черт тебя подери, Сарафанов, -- они лежат грудью на промерзлой земле, и ледяной холод морозит наши же русские груди, наши же русские ноги, которые не бегут от врага потому, что наши русские сердца не допускают этого. -- Ведь согреться-то некуда пойти, а? А все тело промерзло и, вместо сердца, вместо желудка, твердые стянувшиеся кусочки льда. Что ж ему делать, солдатику? Подняться на колени да завыть, глядя на луну?! Да ведь и этого нельзя!! Враг залег в сотне шагов и, увидя поднявшуюся фигуру, не медля пронижет ее бойкой пулей, -- верно, Сарафанов?
-- Положим, конечно, это верно.
-- Вот и прекрасно. Значит, даешь пятьсот рублей? Даешь, чтобы согреть солдата?