-- Вон со сцены! -- проревел из-за кулис режиссер.
"Истерику бы, -- подумала Марыськина. -- Если уж чем выдвинуться, то истерикой".
Она закрыла лицо руками, опустилась на диван, и плечи ее задрожали... Плач перемешался с хохотом, и из уст вырывались отрывочные слова:
-- Пусть! Пусть... Я его вам... не отдам. Ты у меня его не возьмешь... змея!
Никогда зрителям не приходилось видеть более жалких, растерянных лиц, чем у актеров на сцене в этот момент. Все так привыкли говорить только по тетрадкам весом в два фунта, в фунт и четверть фунта, что самые простые слова, вырывающиеся у присутствующих при истерике, никому не приходили в голову.
И в то время, когда купчиха Полуянова билась в истерике, два гостя рассматривали картину, и один говорил другому вызубренные наизусть слова.
-- А эта Солнцева богато живет... У нее шикарно!
-- Говорят, у нее что-то есть с Тиходумовым.
-- Кто говорит? Я об этом ничего не слышал...
Никому не пришло в голову даже предложить воды плачущей купчихе. Нахохотавшись и наплакавшись вдоволь, она встала и, пошатываясь, сделала прощальный жест по направлению к Солнцевой: