-- Знаю, -- печально махнул рукой дядя. -- Хлопок рос, а пришли злые люди...
Он встал со стула. Вид у него был расстроенный, и глаза горели голодным блеском, так как он пил только молоко.
-- Может быть, вы желали бы пройтись после обеда по саду? -- спросил я. -- Мне нужно кое-чем заняться, а вы погуляйте.
Он встал, робкий, голодный, и заторопился:
-- Хорошо... не буду тебе мешать... Пойду погуляю...
-- Только, -- серьезно сказал я, -- одна просьба: не ходите по траве... Она вам ничего не скажет, но ей больно... Она будет умирать под вашими ногами.
Я обнял его, прижал к груди и шепнул:
-- Когда будете идти по дорожке -- смотрите под ноги... У меня болит сердце, когда я подумаю, что вы можете раздавить какого-нибудь несчастного кузнечика, который...
-- Хорошо, мой друг. У тебя ангельское сердце...
Дядя посмотрел на меня робко и подавленно, с чувством тайного почтения и страха. Втайне он, очевидно, и сам был не рад, что разбудил во мне такую чуткую, нежную душу.