-- Человек... двадцать, двадцать пять. Не помню, право. А что?
-- Мне жалко вас, что вы будете на том свете в котле кипеть...
Химиков подмигивал и бил себя кулаками по худым бедрам.
-- Ничего, брат, зато я здесь, на этом свете, натешусь всласть... а потом можно и покаяться перед смертью. Отдам все свое состояние на монастыри и пойду босой в Иерусалим...
Химиков кутался в плащ и мрачно шагал из угла в угол.
-- Покажите мне еще раз ваш кинжал, -- просил Мотька.
-- Вот он, старый друг, -- оживлялся Химиков, вынимая из-под плаща кинжал. -- Я таки частенько утоляю его жажду. Ха-ха! Любит он свежее мясо... Хах-ха!
И он, зловеще вертя кинжалом, озирался, закидывая конец плаща на плечо и худым пальцем указывал на ржавчину, выступившую на клинке от сырости и потных рук.
Потом Химиков говорил:
-- Ну, Мотя, устал я после всех этих передряг. Лягу спать.