-- Что? Накострячить? Ну, и кострячь сама письма, если тебе надо! Тоже, скажите, пожалуйста... "Накострячить"!..
Он повернулся спиной и хотел уходить, но семечница схватила его за руку и удвоила порцию грубой лести и подмазыванья:
-- Господи! Да куда ж вы?.. Такой прекрасный, умный господин и вдруг -- уходит. Такой, можно сказать, красавчик, за которым девки помирают, и вдруг, это самое... Вчера еще хозяин ваш лимонад покупал у меня, разговаривал: много, говорит, у меня этого народу, много дармоедов, только, говорит, Зяблов, Георгий Кириллыч, распроединственный золотой человек.
-- Да ты врешь.
-- И с чего это с такого я бы соврала? Ни на ноготь не прибавила, вот верное слово!
И соврала старуха. Правда, парикмахер покупал у старухи лимонад, правда, разговаривал о Зяблове, но, главным образом, в таком тоне:
-- Дня не дождусь, когда этот паршивец уберется. Пьяница, лгун и чуть ли не на руку нечист!
Но -- Жорж был грамотен, являл себя знатоком тире, фраз и междометий, и находившаяся под гипнозом всего этого старуха несла сплошную околесину.
-- Умру, говорит, кому дело передать? "Да кому ж, -- говорю я, -- и передать, как не Жоржику?" Посмотрел на меня: "ему и передам!"
-- Да ты врешь, старуха! -- восклицал Жорж, смеясь счастливым смехом, будто бы кто-то тихонько щекотал его. -- Так и сказал?