Кухарка ушла, и молодежь стала резвиться по-прежнему. Сидоров с огоньком протанцевал на неубранном столе джигу, а потом все хоронили коллегу Васькина.
Покойник лежал поперек кровати, обнявши руками подушку, и в такой необычной для мертвеца позе он находил еще силы неясно и глупо хихикать.
Финкель выступил вперед и, пошатываясь от горя, предложил сказать надгробную речь. Количество времени, которое он употребил на то, чтобы сделать это предложение, заставило хозяина опасаться за хладнокровие слушателей во время восприятия самой речи, но -- напрасно, потому что Финкель после слов:
-- Миледи! В наше время, когда воздух во всех направлениях исчерчен аэропланами, прозванными за свою прыткость дирижаблями... -- заплакал навзрыд и, махнув рукой, сел на фуражку хозяина.
Студент без факультета попытался пощупать покойнику пульс, но так как он шарил эту часть организма на ноге то выяснилось полное его незнакомство с медицинским факультетом.
Юноша, по имени Жердь, читавший до сего времени по усопшем, вместо псалтыри, "Генриха IV" Шекспира, святотатственно схватил покойника за нос и воскликнул:
-- Смотрите! Он все более и более приближается к типу настоящего покойника...
Раздался крик ужаса.
Сидоров, мирно пивший до сих пор в уголку из бутылки пиво, вскочил и со стоном заявил:
-- Господа! Мне все кажется вверх ногами.