-- Ну, а он?
-- Говорит: хорошо. Позабочусь, говорит.
-- И все это из-за того, что ты разругал его картину?
-- Да как я ее там ругал? Просто сказал: глупая мазня. Бессмысленное нагромождение грязных красок! Только и всего.
-- Может, помирились бы?
-- Да... так он и согласится! Эх! Убьет, братцы, этот зверь вашего Костю. А?
-- Коломянкин? Конечно, убьет, -- подтвердил Громов, безмятежно лежа на постели и значительно поглядывая на меня. -- Или попадет пуля в живот тебе. Дня три будешь мучиться... кишки вынут, перемоют их, а там, смотришь, заражение крови и -- капут. Да ты не бойся: мы изредка будем на твою могилку заглядывать.
-- Спасибо, братцы. А секундантами не откажетесь быть?
-- Можно и секундантами, -- серьезно согласился Громов. -- Тебе теперь отказывать ни в чем нельзя: ты уже человек, можно сказать, конченый.
-- Да ты, может быть, смеешься?