-- Вот, -- сказал он. -- Бери. Ступай, брат! Иди себе.
-- Ваше благородие! Может пальтишко какое...
-- Ну, ну... иди уж! Довольно тебе! Не проедайся. Эй, Парфен! выпусти его -- пусть идет себе... Да тащи сюда другого. Прощай, Шестихатка. Так -- цаца, говорят? Ха-ха! Ха-ха!
-- Прощайте, ваше благородие! Оно дальше еще смешнее будет. Желаю оставаться!
Десятский ввел другого человека, привезенного мужиками, и, толкнув его для порядка в спину, вышел.
-- А-а, сокол ясный! Летал, летал, да и завязил коготь... Давно вашего брата не приходилось видеть... Как Эрфуртская программа поживает?
Перед приставом стоял небольшой коренастый человек, с бычачьей шеей, в жокейской изодранной шапчонке и, опустив тяжелые серые веки, молча слушал...
-- Конечно, об вашем социальном положении нечего и спрашивать: лиддит, меленит, нитроглицерин и тому подобный бикфордов шнур...
Потом, переменив тон, пристав посмотрел в лицо неизвестному и сухо спросил:
-- Сообщники есть?