ТЕАТР
В сумерки садишься иногда в мягкое глубокое кресло и потонешь и в сумерках, и в кресле, и в воспоминаниях.
Воспоминания то тихие, как лесной ручей, то грозные, как десница Иеговы, то вызывающие улыбку, то слезы, толпятся, теснятся, громоздятся одно воспоминание на другом, подобно шелестящим льдинам в половодье, уносимым туда, где все тает, все разливается в один всепоглощающий океан.
Что давеча вспомнилось, а? Широко поместительно раскрыли свои объятия голубые бархатные кресла мариинского театра. На сцене занавес: мощно развернул могучие крылья Российский Орел, будто нет конца его трехсотлетнему лёту.
Сегодня парадный спектакль, дважды парадный: открытие сезона и присутствие царя.
Он приехал к самому началу, немного бледный, утомленный: показавшись у барьера Императорской ложи, улыбнулся устало поднявшейся при его появлении публике, обернулся к адъютанту, шепнул ему что-то и рукой, затянутой в белую перчатку, сделал жест сверху вниз.
С новым шелестом уселась публика, все взоры обратились на сцену: дали занавес. Грянули первые столь знакомые звуки "Жизнь за Царя".
Облокотившись о барьер ложи и полузакрыв глаза царь слушал.
О чем он думал?
* * *