Глава XII
Ошмянский только что приготовил бумагу для рассказа и вывел заглавие, как в комнату постучались.
-- Кто там?
Дверь скрипнула -- вошла Бронзова. Она была очень бледна, только запавшие глаза горели мрачным, нехорошим огнем.
-- Прости, что я врываюсь к тебе. Ведь эти комнаты, я знаю, ты снял специально для того, чтобы быть одному... Но -- не бойся. Я пришла сюда в первый и последний раз...
-- Катя! Что случилось?
-- Что? -- Она упала головой на спинку кресла и горько заплакала. -- Что? -- Улыбнулась печально сквозь слезы и пошутила: -- Ты победил меня, Галилеянин...
-- Катя! Чем?!.. Что ты говоришь?
-- Ну, полно... Все равно я ухожу уже навсегда, и поэтому довольно всяких разговоров и вопросов... Помнишь, при первом знакомстве я назвала тебя киселем, а ты меня бритвой. Пожалуй, так оно и есть. Я -- бритва, я хотела, чтобы все было по-моему, я мечтала о счастье, я знала, что ты безвольный кисель, и поэтому мое было право -- руководить тобой, быть энергичным началом в совместной жизни... Но что же получилось? Бритва входила в кисель, легко разрезывала его, как и всякий кисель, и кисель снова сливался за ее спиной в одну тягучую, аморфную массу. Бритва может резать бумагу, дерево, тело, все твердое, все определенное -- но киселя разрезать бритва не может! Я чувствую, что я тону в тебе, и поэтому ухожу!
-- Катя, голубка! Что ты! Опомнись. Ну, побрани меня. Но зачем же уходить? Разве я не любил тебя? Не поступал, как ты хотела?