Молодой Фома рос, окруженный самой нежной заботливостью, самыми нежными попечениями. Он сам рассказывает, что не помнит ни одного случая, чтобы отец когда-нибудь ударил его палкой или каким-нибудь другим предметом. Наоборот, если родительская рука и поднималась или и опускалась на маленького Фому, то только для того, чтобы приласкать его...
Ясно, что в этой атмосфере и создалась душа нежная, чуткая, сердце доброе и возвышенное...
Кроме этих свойств я должен указать еще на одно -- пожалуй, на самое главное: Фома Степаныч отличается исключительной, пожалуй даже болезненной, скромностью и застенчивостью. В этом всякий читатель может сразу убедиться, едва только раскрыв "Сорные травы". В начале книги помещен портрет Фомы Степаныча -- и что же! Фома Степаныч снят там в совершенно оригинальном виде -- с лицом, закрытым руками. Даже в таком виде нам стоило громадного труда уговорить его стать перед фотографическим аппаратом. Тщетно мы указывали ему на то, что читателям будет приятно увидеть лицо человека, с которым они духовно сжились и которого они так любят за независимость и ядовитость его сатиры.
-- Нет, нет, -- кротко упираясь, возражал Фома Степаныч. -- Зачем же... кому это интересно?..
-- Уверяю тебя, Фома, это нужно, -- уговаривал его Ре-Ми. -- Ты такой красивый, и всем будет приятно полюбоваться на твое лицо.
-- Пусть любуются моим духовным лицом, а не физическим. Физическая красота преходяща, а духовное лицо остается.
-- Фома, Фома! Вот поэтому-то и нужно запечатлеть то, что преходяще, то, что исчезнет. А вдруг ты скоро умрешь? Неужели после тебя не останется ни одного следа, ни одного портрета, который бы напоминал твоим читателям и нам, твоим друзьям, о тебе...
-- Нет, нет...
Упирающегося писателя подтащили к аппарату, поставили в позу, но одного предусмотреть не могли: в момент, когда фотограф сказал "готово" -- Фома целомудренным жестом закрыл лицо руками. В конце концов, как ни бились, пришлось поместить вышеуказанное неполное и малоудовлетворительное изображение писателя.
Эта скромность, это стремление стушеваться, сесть куда-нибудь в уголок, спрятаться -- проходит красной нитью через все поступки, через всю жизнь симпатичного писателя.