Фома Опискин почти безвыездно живет в Петербурге, а может ли кто-либо из праздной столичной публики похвастать, что видел его в лицо? Нет! Только три места могут быть названы теми тремя китами, на которых держится непритязательная тихая жизнь Фомы Опискина: квартирка на Кронверкском, редакция "Нового Сатирикона" и кресло в амфитеатре Мариинского театра -- вот и все.
И однако, -- что самое удивительное -- при такой кротости, скромности и незлобивости Фома Опискин носит в сердце своем ненависть -- самую беспощадную, неутолимую, свирепую ненависть -- к октябризму и к октябристам [Октябрист -- член партии "Союз 17 октября", партии крупной буржуазии и помещиков; сформировалась осенью 1906 г.; главную свою задачу партия видела в поддержке царской политики.]!
Я часто думаю: сколько нужно было глупости, пошлости, лжи, низкопоклонства, предательства и недомыслия, чтобы раздуть в сердце этого почти святого человека такое страшное пламя...
И если бы этому человеку, который даже упавшую к нему в стакан с вином муху старается осторожно вынуть из вина и, вытрезвив, выпустить на свободу, если бы этому человеку попался в руки живой октябрист, -- я содрогаюсь, представляя себе -- что сделал бы с ним "кроткий Фомушка", как прозвали его у нас в редакции. Он выколол бы ему глаза, оборвал уши и кусал бы долго и бил бы его ногами по самым чувствительным частям тела (однажды в минуту откровенности он сам признался мне, что сделал бы так).
Вот почему все его фельетоны об октябристах полны самого тонкого беспощадного яда и злости.
Почти все, что он написал (писал он только у нас, в "Сатириконе"), прошло через мои руки, и я могу с гордостью назвать себя крестным отцом этого удивительного писателя и человека. Начал он писать по моей просьбе, по моему настоянию, и до сих пор у него сохранилось ласковое обращение ко мне -- "дорогой папаша". В тон ему и я называю его сынком и очень бываю доволен, когда какой-нибудь фельетон или рассказ "сынка" вызывает восхищение у читателей и товарищей по редакции...
Иногда по условиям редакционной спешности нам случалось писать с ним вместе -- и эта работа бывала для меня истинным удовольствием. Быстрота соображения, какая-то молниеносность в понимании моего замысла -- всегда поражала меня.
И я всегда удивлялся его точному, ясному языку, ясности его определений и неожиданности сравнений.
После того как нами заканчивалась какая-нибудь вещь, мы поднимали длинные споры -- чьим именем подписать ее.
И всегда почти его удивительная скромность выступала на сцену: