-- Смотрите-ка! Комическая старуха, а какая благородная брезгливость, -- изумился я.
-- Она не потому. Просто у Мяткиной-Строевой был любовник на выходах -- Клеопатров, которого она содержала, а Лучезарская насплетничала, что он в бутафорской шлем украл -- его и уволили среди сезона. Вы меня извините, сейчас мой выход минут на пять, если хотите -- подождите... Я вернусь, еще поболтаем. Ужасно, знаете, мне с моими взглядами жить среди этой грязи и сплетен. Я сейчас!
Он ушел. Я остался один.
Дверь скрипнула, и в уборную вошел Фиалкин-Грохотов, весело что-то насвистывая.
-- Васьки нет? -- спросил он благодушно.
-- Нет, -- ответил я, вежливо раскланиваясь. -- Очень рад с вами познакомиться -- вы прекрасно играли!
Лицо его сделалось грустным.
-- Я мог бы прекрасно играть, но не здесь. Я мог бы играть, но с этим... Эрастовым! Знаете ли вы, что этот человек в диалоге невозможен? Он перехватывает реплики, не дает досказывать, комкает ваши слова и своими дурацкими гримасами отвлекает внимание публики от говорящего.
-- Неужели он такой? -- удивился я.
-- Он? Это бы еще ничего, если бы он в частной жизни был порядочным человеком. Но ведь его вечные истории с несовершеннолетними гимназистками, эта подозрительно-счастливая игра в карты и бесцеремонность в займах -- вот что тяжело и ужасно. Кстати, он у вас еще взаймы не просил?