-- Я знаю, что здесь. Пойдите-ка ближе... Вот так. Сейчас один из ваших недостойных товарищей насплетничал на вас, будто бы вы подбивали его играть в карты. Может быть, это и было так, но оно, в сущности, меня не касается. Я не хочу мешаться в вашу частную жизнь и вводить для этого какой-то нелепый внешкольный надзор за учителями -- я стою выше этого! Но должен вам заявить, что ваше отношение к делу -- ниже всякой критики!
-- Почему же, Николай Степаныч, -- опустил голову учитель Тачкин. -- Кажется, уроки я посещаю аккуратно.
-- Да черт с этой вашей аккуратностью! -- нервно вскричал Синюхин Николай. -- Я говорю об общем отношении к делу. Ваша сухость, ваш формализм убивают у учеников всякий интерес к науке. Стыдитесь! У вас такой интересный, увлекательный предмет -- что вы из него сделали? История народов преподается вами, как какое-то расписание поездов. А почему? Потому, что вы не учитель, а сапожник! Ни дела вашего вы не любите, ни учеников. И, будьте уверены -- они народ чуткий и платят вам тем же... ну, скажите... что вы задали классу на завтра?
-- От сих до сих, -- прошептал Тачкин.
-- Да, я знаю, что от сих до сих! А что именно?
-- Я не... помню.
Лицо Синюхина Николая сделалось суровым, нахмуренным. Он сердито вскочил, стал на цыпочки, дотянулся до уха учителя и, нагнув его голову, потащил за ухо в угол.
-- Безобразие! -- кричал он. -- Люди в футлярах! Формалисты! Сухари! Себя засушили и других сушите! Вот, станьте-ка здесь в углу на колени -- может быть, это отрезвит немного вашу пустую голову... А завтра пришлите ваших родителей -- я поговорю с ними!
Стоя на коленях и уткнув голову в угол, учитель истории Максим Иванович Тачкин горько плакал...
"Если единица, -- думал он про себя, -- застрелюсь!"