-- Жаль, что у меня детишки такие послушные -- ни к чему не придерешься. Хорошо, если бы кто-нибудь разбил какую-нибудь вещь или насорил в комнате или нагрубил мне. В кого они только удались, паршивцы? У других, как у людей -- ребенок и стакан разобьет, и кипятком из самовара руку обварит, и отца дураком обзовет, -- а у меня... выродки какие-то. Вон у Кретюхиных сынишка в мать за обедом вилку бросил... Вот это -- ребенок! Это темперамент! Да я бы из такого ребенка такой лучины нащипал бы, таких перьев надрал бы, что он потом за версту от меня удирал бы. Вот, что я с ним, подлецом, сделал бы. А от моих -- ни шерсти, ни молока... Сидят у себя они в детской тихонько, смирненько, не попрыгают в гостиной, не посмеются.
Сердце его сжалось.
-- А почему они не прыгают? Почему не смеются? Ребенок должен вести себя сообразно возрасту. А если он сидит тихо, значит, он паршивец, делает нечто, противное своему возрасту. А за это -- драть! Неукоснительно -- драть. Я им покажу, как серьезничать.
Он встал, сверкнул зелеными глазами и, крадучись, отправился в детскую.
А за окном ветер и метель вели себя ниже всякой критики..
* * *
-- Вы чего тут сидите? -- нахмурившись и обведя детей жестким взглядом, проворчал Постулатов.
-- Мы ничего, папочка. Мы сидим тихо.
-- Сидите тихо?!
Леденящий душу смех Постулатова прозвучал в детской, сливаясь с воем бури за окном.